Елена Привалихина: «Мне нравится наблюдать, как артист мыслит на сцене»

В этом сезоне у заслуженной артистки России Елены Привалихиной знаменательная дата — ровно 30 лет, как она служит Красноярскому драматическому театру имени А.С. Пушкина. Хотя ещё в студенческие годы юную актрису не раз занимали на этой сцене в массовке и эпизодах. А первую роль она вообще сыграла в спектакле МХАТа.

Фото из архива Красноярского драматического театра имени А.С. Пушкина 

 

Фото из архива Красноярского драматического театра имени А.С. Пушкина 

 

Фото из архива Красноярского драматического театра имени А.С. Пушкина 

 

Фото из архива Красноярского драматического театра имени А.С. Пушкина 

 

Фото из архива Красноярского драматического театра имени А.С. Пушкина 

 

1 /

Вы не сразу пришли в театр имени Пушкина — оба начинали в Красноярском ТЮЗе. Почему не задержались там?

На самом деле, я уже в студенческие годы была активно занята именно на пушкинской сцене. Ещё на первом курсе меня взял в массовку тогдашний главный режиссёр Натан Израилевич Басин, позже активно играла в эпизодах у режиссёра Андрея Андреева. А у Саши на курсе преподавал очередной режиссёр ТЮЗа Михаил Александрович Коган — интеллигентнейший человек, в каждом студенте видел личность. После окончания института он предложил Саше преподавать и взял его в ТЮЗ. А меня незадолго до выпуска почти одновременно брали на роли в два театра. В те годы так было не принято, и когда главный режиссёр театра имени Пушкина Александр Белявский узнал, что меня зовут в ТЮЗ, снял с роли. Зато Андреев дал мне тогда важный совет: «Лена, в ТЮЗе стоит поработать, но не больше трёх лет. Потом уходи — ты не тюзовская актриса».

Он был прав — в ТЮЗе меня почти не занимали в сказках, видимо, фактурой не подходила. Хотя время от времени кого-то замещала, вводилась, когда актрисы болели или уходили в декрет. Очень благодарна ТЮЗу за такой опыт — работа в сказках очень сильно раскрепощает актёра. Помню, ввелась на роль Мышки в «Теремке». А позже недолго играла обезьянку в «Маугли».

У вас с Ниной Валенской из Норильска просто параллель в биографии: заслуженные артистки играли обезьянок в «Маугли».

Ну что ты, я тогда ещё не была заслуженной артисткой. (Смеётся.) А в ТЮЗе получала и другие роли: в «Чуке и Геке» Аркадия Гайдара, в «Драконе» Евгения Шварца. У Юрия Шилова была занята в «Плахе» Чингиза Айтматова. А ещё он дал мне роль Маши в чеховской «Чайке», Саша сыграл там Медведенко. Сильная была постановка, мою работу тогда впервые отметили наградой как лучшую женскую роль по итогам краевого сезона.

Как всё-таки удалось вернуться в пушкинскую труппу? В ТЮЗе, наверное, не хотели отпускать?

Все произошло своевременно: директор ТЮЗа Игорь Яковлевич Бейлин вскоре возглавил драматический театр и забрал нас с собой. И вот уже 30 лет прошло, как мы здесь работаем. Люблю свой театр и нисколько не жалею, что осталась в нём, не соблазнилась на предложение переехать в Москву. У меня здесь всегда было полно работы, несколько лет подряд почти ежегодно получала за свои роли призы на разных краевых конкурсах. Это мой дом, мне здесь психологически очень комфортно.

А разве не было периодов, когда что-то не складывалось? Нынешний главный режиссёр театра Олег Рыбкин тебя несколько лет не замечал, потом занял в британской драматургии, и очень удачно. Ты сыграла миссис Хардкасл в комедии Оливера Голдсмита «Ночь ошибок», потом Гессиону Хешебай в спектакле «Дом, где разбиваются сердца» по пьесе Бернарда Шоу, также ты играешь Анну в «Тёмных аллеях» по рассказам Бунина. Но после вы несколько лет опять не работали вместе. Утратили на какое-то время точки соприкосновения?

Мы с Олегом Алексеевичем действительно очень долго шли друг к другу, года три присматривались. Но это нормальный творческий процесс, мне не в чем его упрекнуть. Да и в последующие годы — меня занимали в других спектаклях, а ему в его постановках нужны были актрисы иного плана. Это не отсутствие точек соприкосновения — просто у него были свои планы. При этом мне всегда нравился ход его мыслей, в любой работе. В период репетиций его представления о материале нередко трансформируются, и конечная цель может немного измениться. Успеть за ним порой непросто, но это даже интересно — у него есть общее представление, чего он хочет, но режиссёр не работает от начала до конца по чётко заданной схеме. Это совместный поиск с актёрами, мы все к нему сопричастны. Он делает замечания в процессе работы, но очень тактично, не в лоб — надеется, видимо, что артист сам додумается. Возможно, в такой деликатности есть свои минусы: кому-то не хватает определённости, люди нервничают, когда не уверены, точно ли у них получается. Но зато когда Рыбкин видит, что актёр идёт в нужном направлении, старается его не спугнуть. За последнее время он занял меня в своих постановках «Опасные связи» и «Три дня в деревне», было очень интересно с ним репетировать.

Мне кажется, я неплохо его понимаю ещё и потому, что никогда не стесняюсь задавать вопросы. Давно усвоила для себя это правило, потому что именно мне потом выходить на сцену, а не режиссёру. Сработаться могу с любым, наверное, не потерпела бы только хамство. К счастью, мне такие режиссёры не встречались, но со стороны наблюдать доводилось. Я вообще по натуре жизнерадостная, ценю человеческое достоинство — и в себе, и в других. Даже если мне кто-то не очень импонирует, думаю, что он, наверное, встретился на пути не случайно — благодаря таким людям мы развиваемся. Если же взаимодействие неизбежно —например, в работе, — умею переключаться и, по возможности, внутренне дистанцироваться, избегаю конфликтов. Есть распространённое мнение, что артисты что-то изображают не только на сцене, но и в жизни. Это не обо мне. Да, то, чем я живу, неизбежно проявляется и в моей профессии. Но в отношениях с людьми стараюсь быть предельно честной, не люблю неискренность. Мне особенно близки люди, в общении с которыми возникает ощущение душевной теплоты.

Фото из архива Красноярского драматического театра имени А.С. Пушкина 

 

Фото из архива Красноярского драматического театра имени А.С. Пушкина 

 

Фото из архива Красноярского драматического театра имени А.С. Пушкина 

 

Фото из архива Красноярского драматического театра имени А.С. Пушкина 

 

Фото из архива Красноярского драматического театра имени А.С. Пушкина 

 

1 /

Лена, а кто первый разглядел в тебе черты клоунессы — режиссёр Григорий Козлов?

Нет, Коган — еще в юные годы Михаил Александрович вытащил из меня это качество, нужно было сыграть этюд на каком-то празднике. Он тогда сказал: «В вас есть природа юмора, просто важно понять, какая она, и открыть её в себе, давайте попробуем найти». А позже, ты права, я продолжила работать в этом направлении с Гришей, когда он дал мне роль Шарлотты Ивановны в «Вишнёвом саде». Помню, нисколько не удивилась назначению, сразу подумала: а как это придумать? Но по-настоящему поняла роль лишь после того, как приехала художница, загримировала и напялила на меня несуразный парик — это помогло мне окончательно войти в образ. (Смеётся.) Кстати, Шарлотту мы по очереди играли с Лидией Васильевной Тюшняковой, поддерживали друг друга. Когда работаешь в паре, есть возможность посмотреть на спектакль со стороны и представить, чего самой хочется в роли, а что мне совершенно не подходит.

С Козловым мы познакомились уже на репетиции. Длинные чёрные волосы, усы, большие глаза, выразительные руки. Изъяснялся междометиями — у него настолько быстро бежали мысли, что он не успевал их проговорить. Но при этом умел выразить всё глазами и жестами. Приходилось схватывать на лету.

Елена Андреевна в «Дяде Ване» у Анатолия Ледуховского — твоя третья роль в чеховской драматургии?

Можно сказать, что четвертая — в дипломной работе когда-то играла Шурочку в «Свадьбе». Такого персонажа в пьесе нет — мы с режиссёром переделали роль из мужской в женскую, поскольку парней на курсе не хватало, многих забрали в армию. Так я впервые вышла на сцену, по сути, в мужском образе. А с Еленой Андреевной вообще особенная история — сыграла её не с первой попытки. У нас в театре трижды собирались ставить «Дядю Ваню», при втором распределении меня назначили на эту роль. Но только с третьего захода, в спектакле Ледуховского, всё, наконец, сошлось. Я вообще преклоняюсь перед режиссёрами с отменным чувством юмора. Анатолий Ледуховский как раз такой — лёгкий, ироничный, репетиции у него всегда проходили на подъёме. Причём они могли долго не начинаться, мы просто непринуждённо о чём-то разговаривали. Позже поняла, что он задавал определенный настрой, и артисты входили в процесс без напряга. Я лично ощущала себя, как рыба в воде. Он любил артистов, и это было взаимно.

Кстати, у меня несколько раз в театре возникали ситуации, когда я возвращалась к какой-то пьесе. Сначала сыграла Эльмиру в «Тартюфе» у Ильи Тодорова, потом у Романа Феодори. У нас в театре начинали ставить «Месяц в деревне» Тургенева, у режиссёра Андрея Максимова я репетировала роль Натальи Петровны, но спектакль не вышел. Позже пытались к нему вернуться, но безуспешно. И лишь в постановке Олега Рыбкина «Три дня в деревне» по мотивам тургеневской пьесы я смогла выйти на сцену — но уже в роли Анны Семеновны Ислаевой. Какие-то фатальные истории. (Смеётся.)

Елена Привалихина в роли Анны Семёновны Ислаевой в спектакле Олега Рыбкина «Три дня в деревне». Фото: Руслан Максимов/Культура24 

 

Елена Привалихина в роли Анны Семёновны Ислаевой в спектакле Олега Рыбкина «Три дня в деревне». Фото: Руслан Максимов/Культура24 

 

Елена Привалихина в роли Анны Семёновны Ислаевой в спектакле Олега Рыбкина «Три дня в деревне». Фото: Руслан Максимов/Культура24 

 

1 /

Как считаешь, тебе удается донести до зрителя то, что хочется выразить — тебе самой, режиссёру?

Очень сложный вопрос. Не думаю, что сегодня много зрителей — образованных, начитанных, — способных размышлять о спектакле, пытающихся вникнуть в идею режиссёра. Когда человек не просто плачет или смеётся на серьёзном произведении, но у него активно включается ещё и разум, он начинает задавать себе вопросы. Словно жил, не задумываясь, — и вдруг открылась какая-то дверца, в нём что-то хрустнуло, тронуло сердце. Тогда, наверное, действительно всё совпало — драматургия, режиссёрский замысел, актёрское воплощение. Мне нравится наблюдать, как артист мыслит на сцене. Сама благоволю к материалу, способному затронуть изнутри — тогда у меня пробуждается воображение, я задаю себе вопросы и мысленно ищу на них ответы.

Но что и как подействует на зрителя, предугадать сложно. Некоторые мои знакомые, например, воспринимают «Дядю Ваню» как чернуху, возмущаются, что герои спектакля всё время пьют. Но такое впечатление возникает из-за незнания материала. Хочется спросить: а вы Чехова читали, текст помните? А как жила интеллигенция в то время? Выпивка была нормой жизни — впрочем, как и сейчас у многих. А ещё Ледуховский захотел посмотреть на знакомый сюжет глазами Войницкого. Что в финале сделал дядя Ваня? Украл у доктора морфий. И пьёт на протяжении всего действия. Какой взгляд на мир может быть у такого человека?

Не хочу никого осуждать, считаю, что в театре необходим разный репертуар. Сама люблю посмеяться и с удовольствием играю в комедиях — особенно в таких, где через призму иронии проявляются очень важные вопросы, бичуются пороки времени. Но больше всего ценю думающих зрителей. Это прекрасно, когда театр предлагает рассмотреть ту или иную историю совсем в другом ключе и тем самым даёт людям возможность расширить границы восприятия и соотнести увиденное со своим внутренним миром.