Дима Крестьянкин: «Давайте слушать друг друга»
Режиссер, педагог, актер, голос социального и документального театра, автор постановок в важных и человеческих театрах – все это Дима Крестьянкин.
Этой осенью Дима представил в Норильске (ред. — творческая лаборатория Дмитрия Крестьянкина завершила «Норильские сезоны») творческую лабораторию, соединив в одном пространстве истории влюбленных в город норильчан.
О театре для человека, режиссерах, которые не мешают, и важности полярных мнений говорим с Дмитрием.
— Когда ты задумывал эту лабораторию и ее итог, у тебя был фильтр для тех, кто должен в нее попасть?
— Знаешь, там фильтр был простой. Мне важно было, чтобы человеку было что сказать. И если я чувствовал, что человеку важно что-то сказать, то мы его звали. Ну, пускай, что мы где-то ошиблись, конечно же. Несколько человек не пришли в результате на занятия. Просто в прошлый раз мы делали [лабораторию] с подростками. Там было 80 заявок, и мы взяли всех: 4 группы, которые фигачили просто с утра до ночи. Это был самый масштабный спектакль в жизни. Прикинь, 80 детей участвуют. Променад по всему театру! Это было очень круто. Мы его потом ещё сыграли несколько раз, но его собирать очень трудно, потому что 80 человек. А здесь была задача сделать что-то компактное, что сможет существовать без меня. Поэтому важно было сделать компактную группу, герметичную.
— А сами истории, которые вы разрабатывали потом с участниками, – задавался какой-то вектор для них? Близость к месту или времени?
— Нет. Только то, что тебя волнует сегодня. Вот кого-то волнуют отношения с детьми, кого-то волнует то, что из города все уезжают, кого-то волнует то, что он сейчас уедет. А кто-то уезжает, но вернётся. Это какое-то путешествие либо к другим, либо к себе.
— У вас очень разнообразный по возрасту коллектив в проекте: много молодых, которые очень интересные и откровенные истории рассказывают и темы поднимают, несмотря на небольшой социальный опыт.
— О, если ты сейчас поговоришь с 16-летними ребятами… Блин, я в их возрасте бил палкой крапиву и ел всякую ерунду. А сейчас для подростков есть столько надежд, столько интересных людей. Вот Рома Александров работает с ребятами из колонии, например. И не потому, что у него нет возможности постановки в каком-то театре, а просто он хочет и всё! Хочет влиять на будущее. Я работаю с домами-приютами и со школьниками, с обычными подростками.
— Я у тебя почему это всё спрашиваю… Просто Норильск — очень сильный город. Страна в миниатюре, что ли. С одной стороны, очень тяжёлая история, а с другой — здесь продолжается жизнь, здесь прекрасные интеллигентные люди. И как вот приезжему режиссёру не превратить это всё в аттракцион для себя и, скажем, чужаков.
— Мне кажется, он должен убить в себе режиссера. На самом деле, он не должен ничего режиссировать. Он должен просто стать поводом для того, чтобы люди поняли, что они могут это сделать. Вот так я бы сформулировал. То есть, ты приходишь и говоришь: «Ребята, театр – это очень просто, и каждый из вас может что-то рассказать, и это будет круто, интересно. Давайте сделаем это». У нас каждую историю делал не я, а сам человек. Поэтому назвать себя режиссером в классическом понимании, как человека, который знает, что он делает, нагло и авторитарно сюда пришел, я не могу. И еще такая штука: пусть спектакль будет неровный, непонятный какой-то. Но это будет личное высказывание. Как учат режиссуре? Ты, режиссер, должен сделать так, чтобы зритель [был крайне удивлен] при любом раскладе, потому что театр может быть каким угодно, только не скучным. А вот у меня не такая позиция: мне просто важно, чтобы людям было интересно делать то, что они делают, рассказывать те истории, которые им интересно рассказать, и так, как им удобно это сделать. Может быть, не получается, я не знаю, но запрос, по крайней мере, у меня такой, попытка такая.
— Бывает, что такому личному театру не обязателен зритель?
— Все равно нужен зритель для театра. Вот этот момент публичного освещения какой-то темы, которая тебе важна. Это же не просто любая история, это история, которая меня волнует сегодня. Когда я публично её говорю, я могу найти отклик в тебе, как в зрителе. И ты можешь увидеть то, о чём ты, например, боишься говорить или думать, или наоборот, о чём думаешь, но не с кем об этом поговорить. Но так и классический театр работает. Ты же смотришь «Гамлета» и как бы сам живёшь в такой ситуации: «Быть или не быть?».
— Да, как у Чехова: день такой: то ли чаю выпить, то ли повеситься?..
— Да! Ты живёшь с этим, а тут пришёл в театр, и там какой-то чувак со сцены говорит: «У меня так, смотри, как я поступаю». И ты видишь либо крах его, либо наоборот — победу. Либо просто задумываешься и ощущаешь, что ты не один. Поэтому зритель важен. Я не очень шарю за терапию, если честно… А вот когда ты с человеком встречаешься и говоришь о чём-то, это работает, мне кажется. Тут у нас получилась довольно милая история, если честно, про межличностные связи. У нас же тема поколений какая? «Вот я и мои родители», «Я и мои дети», «Я вот сам, как я чувствую, как я мечтаю, что меня волнует сегодня». Знаешь, когда приезжает условный интервент, вроде меня, и он такой: «У вас же тут всё на костях стоит! Давай-ка всё-таки копнём про твоего деда, которого расстреляли!» А люди-то про это всё больше знают. И жизнь-то идёт! И они такие: «Меня сейчас волнует другая какая-то тема. Давай, может, я расскажу про своего друга лучше». Мне кажется, это во многих городах, не только в Норильске, есть какой-то контекст, из которого местные чаще хотят выйти. Я большой любитель делать все спектакли про сегодня. А в «сегодня» есть и плохое, и хорошее.
— А что хорошее из сегодняшнего дня ты бы «забрал» на сцену?
— Людей, которые верят в хорошее, помогают другим людям. В кризисные моменты, в жесткие моменты, в самые страшные, темные моменты человек проявляется тоже. И поэтому ты видишь иногда какие-то вещи, о которых думаешь: «Ну, нифига себе!» Тут в Норильске половина участников занимается больничной клоунадой. Вот Юля делает концерт для пожилых людей. Меня это гораздо больше вдохновляет, чем какие-нибудь там большие театры.
— Поменялись как-то социальный и документальный театры? Кажется, что сейчас очень много проектов разной степени удачи, в которых некий первоначальный непрофессионализм является основой. Нет, не так, честность жизни — основа.
— Слушай, у меня был смешной разговор лет двенадцать, наверное, назад с одной девочкой, драматургом. Она сказала тогда: «Ну, документальный театр уже умер, это уже такая нафталиновая хрень, никому он уже не интересен». И я такой: «Да как?!». Мне кажется, что документальный театр — это неиссякаемый источник информации, истории, мудрости, человеколюбия. Потому что когда человек тебе рассказывает свою жизнь, она может тебе даже быть не близка, но когда тебе реальный человек рассказывает реальную историю про себя, я надеюсь, я хочу верить в то, что это тренирует эмпатию. Потому что человеческая жизнь интересна и важна. Вот. Любая! И это не может терять обороты, ведь жизнь многогранна и бесконечна. Есть такое выражение: «Жизнь лучше драматурга». Когда некоторые истории слушаешь, ты такой: «Чего там произошло вообще?!»
— Какое самое главное правило для тебя, когда ты работаешь с актерами не из театра?
— Да просто не мешать.
— Как у врачей: не навреди.
— О да! Потому что соблазн большой. Ты приехал и такой: «А сейчас мы тут натворим!» Но ты же уедешь, ты гость. Поэтому ты — только повод. Знать свое место — вот это самое сложное и важное для режиссера и для меня. А для зрителя — понять, что любой человек ценен, любой человек интересен. И эта полярность, то, что мы можем иметь разные мнения, но говорить при этом, — вот это важно вообще для всех. Давайте слушать друг друга.