Константин Райкин: «Театр — это искусство сейчасное»

— Эту программу когда-то вы назвали «спектаклем своей жизни». С одной стороны, стихи великих и про то, что можем чувствовать все мы, но с другой стороны – это авторитет людей, прошедших колоссальные исторические события. Как артисту соотнести себя с этим наследием?

— Когда даже студент какой-то — первокурсник или второкурсник —прикасается к этому материалу, он не должен думать о том, что это где-то наверху. К стихам Самойлова ли, Пушкина, Лермонтова, Шекспира — самых высочайших гениев он прикасается в меру своего понимания, в меру своей духовной развитости или неразвитости — скорее всего неразвитости, — когда ему мало лет, у него еще нет опыта страданий, осмысления жизни. [Это искусство] он воспринимает на своем уровне. И я это воспринимал когда-то на своем уровне: на молодом даже, когда-то на юном. Каждому из нас дано что-то, и в силу этого чего-то мы и воспринимаем материал. Даже гениальный. Что-то мне было дано в Пушкине почуять, даже не понять, еще с детства. А то, что ты почуял, потом и пытаешься выразить. Так и про жизнь всю — это же божественное творение. Бог — это что-то, нечто, кто-то, кто несравнимо выше нас. И каждому из нас дано понять его так, как он может, в силу своих духовных качеств, опыта.

Нельзя относиться к Пушкину как к какой-то золочёной статуе, надо попытаться встать с ним вровень, и каждый это делает по-своему. Но, конечно, надо встать на цыпочки, а кому-то залезть на стремянку. А что это будет за стремянка, из чего она будет состоять? Может этой стремянкой будет какой-то режиссер или педагог, который поднимет этого недоучку до какого-то уровня. А кому-то достаточно собственных сил, чтобы как-то подняться. Оказывается, что это возможно. Это будет все равно твой уровень, твои цыпочки, носочки. Я ведь занимаюсь не только педагогикой, я занимаюсь и режиссурой, я поставил уже за свою жизнь спектаклей 45, если не больше. Ставил я спектакли и Островского, и Шекспира, и Мольера — величайших из великих. Но когда ты это делаешь, конечно, восхищаешься ими по первопрочтению, но уже то, что ты думаешь «как же это здорово!» означает, что ты можешь это воспринять. У каждого и свой уровень восторга. А дальше ты с этим автором начинаешь работать как с равным. По-другому нельзя. Нельзя все время находиться в ощущении страха. Трепет должен быть обязательно, очарованность, увлеченность, влюбленность в автора, но нельзя быть влюбленным в статую, в какой-то символ. Ты с ним начинаешь общаться как с родным близким человеком. В этом и сила, и прелесть творчества. Ты общаешься с Шекспиром как с себе подобным, как с товарищем. И тебе дано видеть в какой-то момент, а это вот у него не самое сильное место, тут он немножко растерян, а вот это он был во вдохновении. Даже и у Александра Сергеевича есть гениальные вещи, где его гений раскрывает крылья и воспаряет в гибельные выси, как сформулировано у Михаила Афанасьевича Булгакова, а где-то — не самое сильное. Нет внутреннего преклонения все время. Этот этап уходит, когда ты начинаешь работать с автором.


— Тогда автор спектакля находится в «родственных отношениях» с автором литературного произведения дольше, чем зритель. Как тогда на эти несколько часов сделать зрителя не чужаком, а кем-то близким?

— Театр — это такой вид искусства, где зритель не просто желателен, а он необходим вообще для осуществления этого вида искусства. Без зрителя театра вообще нет. Есть другие виды искусства, где зритель может позже прийти. Есть другие виды искусства, где, конечно, зритель нужен, но не обязателен. Картина висит и в выходной в музее, и когда свет погашен. Спектакль может быть только при зрителе и для зрителя. Зритель — это необходимый компонент. Ван Гога при жизни знал только кто-то из коллег, а уже были эти великие его творения. Литература — можно же писать в стол. Кинематограф — снимать для следующих поколений. А театр — это искусство настоящего времени, у него нет прошлого и будущего. Зрителю совершенно все равно, как ты вчера играл или как ты будешь завтра играть, он пришел сегодня. Это искусство сейчасное. И в этом его прелесть и трагизм. Никто не имеет такого успеха, как артисты. Ни скульпторы, ни режиссеры даже. Я сейчас говорю расширительно – артист не только драматического театра, а артист оперный или балетный. Никто не имеет такого шквала оваций. Никого так не благодарят за вот только сейчас созданное. И эта шквальность — плата за скоротечность. Потому что никого так быстро и не забывают.

Надо обязательно задаваться вопросами: а что здесь делается для зрителя? Конечно, режиссер [создает свое искусство] для зрителя, которого он ищет среди себе подобных. Потому что тут очень важно, что все люди похожи. Режиссеру надо не непохожесть лелеять, вернее, он может свою отдельность лелеять, но ему надо лелеять и сходство со всеми другими. Потому что если он будет лелеять только свою непохожесть, то его никто не поймет. Люди на каком-то уровне эмоций, на высоком уровне, они очень похожи меж собой и объединяются.


— Все на свете о любви.

— Вот нужно так сказать, чтобы это почуяли все сидящие в зале.


— Но иногда, казалось бы, известные с детства слова и чувства трансформируются до неузнаваемости: деятелями ли искусства или людьми около него.

— Культура умнее политики. Политика — это очень часто меняющаяся позиция, зависящая от кучи привходящих обстоятельств. И политика пытается всю жизнь склонить искусство и культуру к тому, чтобы обслуживать себя, а на самом деле политика должна идти за культурой. Потому что культура гораздо мудрее. Традиционные духовные ценности — это то, чем занимается искусство и культура. Сюда входят такие понятия, как: совесть, милосердие, честность, гуманизм, сострадание. Что должен делать театр и настоящее искусство? Они должны этот духовный вывихнутый сустав вправлять. Настоящим источником нравственности прежде всего является высокое искусство. Существует же связь времен, нравственная преемственность, потому и существуют какие-то классические вещи, которые во времени живут. Созданы они века назад, а все равно живут, потому что мы все равно питаемся ими, потому что в них что-то про человека, про людей сказано такое, что не поддается каким-то настроениям времени, не угасает, не устаревает.


— Как себя сохранять, чтобы были силы пытаться вровень вставать с Пушкиным?

— Очень важно заниматься своим делом и сохранять какое-то свое мерило достоинства. Вот что я знаю. Есть понятие совесть, есть понятие верность каким-то установкам, которые от тебя заложены родителями, которые закладываются в тебя еще и от тех иногда нерадивых, а иногда очень чистых, по-настоящему одаренных студентов, которых можно назвать своими детьми, и вот ты существуешь между своими детьми и родителями своими. И вот дети и родители твои не позволяют сделать что-то [подлое]. И они определяют это тем, чему они тебя научили, и эти детки, которые на тебя смотрят чистыми глазами, и ты представляешь себе, как изменится их взгляд, если ты совершишь какой-то поступок нехороший. Как они будут на тебя смотреть после? И будут ли смотреть вообще? Это то, что должно удерживать тебя от каких-то мерзостей. Понятие порядочность человеческая оно предполагает некоторую ширину. Между безрассудством и подлостью. Вот есть две линии: с одной стороны — безрассудство, с другой – подлость. Вот это расстояние — здесь возможен некоторый маневр. Это не тонкое бритвенное лезвие, там есть ширина, там есть некоторый маленький простор для маневра. Но этот маневр, все-таки, предполагает эти рамки.


— Как воздушные коридоры у самолетов: сошел и попал в турбулентность.

— Да, вот-вот! Вот так и живем.