Полина Кардымон: «Мы не экспериментируем — мы просто занимаемся искусством»

— Как классический текст ложится в вашу концепцию? Сложно ли было браться за «Обломова», ведь от вас ждут эксперимента?

— Вообще ничего не страшно трогать — за спрос не бьют. Но «Обломова» предложили мы сами, это не театр нам сказал: «Адаптируйте что-нибудь». Про эксперимент скажу так: это скорее те, кто смотрит на то, что делаю я и моя команда, называют это экспериментом. Мне так не кажется. Мы просто занимаемся искусством — как нам это ощущается, так и делаем. А когда это маркируют, всегда возникает внутреннее сопротивление, потому что эксперимент — это не самоцель.

— То есть это не первоцель?

— Вообще нет. Главное — как команда ощущает материал. Даже не материал, а смысл, тему. От нее мы идем из абстрактного к предметному. «Обломова» изначально предложил драматург Егор Зайцев. Я прочитала — и сначала было чудовищное сопротивление…

Мы все травмированы «Обломовым» со школы. Но когда начала вчитываться в самого героя, мне стало все равно на остальное, потому что Гончаров сформулировал человека, который сам себе верен. Всем кажется, что он не такой, а он наоборот — настоящий. И то, что его все пытаются взбаламутить, перекроить, меня страшно злило. 

— С помощью каких выразительных средств вы это поставили? Обычно вы используете саунд-дизайн, видео-арт, объектное искусство.

— Мне важно, чтобы в команде не было насилия. Есть разные системы придумывания спектакля: режиссер все осмысляет сам и дает задания, или команда придумала — актеры исполнили. Мне это не нравится, потому что сразу выходит про принуждение. Я бы не хотела исповедовать одно, а вести себя по-другому. Поэтому команда собирается из очень разных художников. Егор Зайцев — не столько драматург, сколько поэт, он через текст осмысляет бытие. Володя Бочаров — он через уши все воспринимает. Он делает не музыку для спектакля, а создает звуковые скульптуры. «Саунд-дизайн» в этом смысле — уничижительное слово.

У каждого свой уклон: у меня — перформанс и театр, у Володи — саунд и видео. И мы придумываем спектакль всегда вместе. Сначала все накидывают идеи, а уже к выпуску каждый уходит в свою зону ответственности. Но придумываем всё равно все.

Здесь повезло: я приехала заранее, провела кастинг и осталась с артистами на две недели. Егор написал несколько сцен в разбитом порядке. Мы неделю обсуждали только роман, вообще не трогали черновик текста. Потом прочитали его, взяли доску и вместе с артистами составили порядок сцен: где какой персонаж, что нужно выразить, откуда я пришел и куда. Затем я уехала в Москву, и уже там мы с Егором дособирали текст, с Володей — звук. Понятно, что я «руковожу» процессом, но импульсы распространяются во все стороны. Каждый художник реализуется, а не выполняет чужую задумку.

— Что стало главной темой спектакля?

— Мы не думали про сюжет. Главное зерно, вокруг которого крутились, — «кто я такой?». Звучит пафосно, но на самом деле здесь все тоньше. 

Постоянно есть эта «обломовщина», связанная с ленью, вязкостью, малодушием. А мы пришли к тому, что это и есть «я». Обломов не хочет тратить лишние калории на то, в чем не видит смысла. Он же говорит: «Зачем мне учить наизусть, кто кому стал послом, если это на меня никак не влияет?» Это абсолютная позиция. Он не просто ленивый, у него не мало воли. Он влюбился — встал с дивана. К нему гости приходили, дергали: «Вы что, новости не смотрите? Рассказ не читали?» А ему это не надо. Это значит — уметь себя слышать.

Есть пласт людей, которых вгоняет в депрессию, когда ты открываешь соцсети: этот в Таиланде, этот в Париже, этот на беговой дорожке с пяти утра. И ты индуцируешься на этот автоматизм: хочется быть супер-успешным, супер-красивым, независимым. А что я хочу сама по-настоящему? Может, я хочу на диване лежать? И это хорошо, когда ты умеешь себя слышать. Если чувствуешь, что тебе это нужно, — делаешь. Если не нужно — это не слабоволие.

— Как зрителю подготовиться к вашему спектаклю?

— У меня болезненная тема: внутри театра к зрителю часто относятся как к маленькому. Говорят: «Ой, это зрителю будет непонятно, это его напугает». Когда мы сами в зале — мы же не инфантильные зрители, у нас все в порядке с восприятием. Так почему же мы считаем, что другие люди не справятся? 

Кого-то форма может удивить, но главное — доверие. Если вам нужен пересказ романа, зайдите на «Брифли» и за двенадцать минут прочитайте краткое содержание. В голове посмотрите лучший спектакль. А мы, как художники, выражаем себя и делимся этим. Зритель приходит за художественным высказыванием, а не за тем, что удобно. Классно, когда со зрителем ведётся диалог, когда его погружают в немного дискомфортные обстоятельства, где надо вглядываться.

— Как артисты идут в этот новый для них опыт?

— Был долгий кастинг. Я искала мэтч. Иногда можно было даже не разговаривать: заходит человек — и сразу понятно, пойдет он с тобой или нет. Мы все очень тонко считываем друг друга: мимику, жесты, энергетику. Даня Воронков пришел на кастинг — мы просто проулыбались весь кастинг. Все. Что рассказывать? Видно, что человек со мной пойдет. Макар, все остальные — та же история. Я сказала сразу: «Мне нужны сообщники. Я не буду придумывать это одна. Без вас не соберу. Либо вы со мной, с авторами и художниками, либо отказываетесь». Они могли уйти — это была не манипуляция. Никто не должен страдать.

Артисты впервые были на техсовете. Это когда команда приходит к директору, цехам, и защищается сценография: что делается, как крепится. Артистов туда обычно не зовут — они потом узнают от режиссера: «Вот у нас башня, вот есть вот это». А у нас ребята пришли, сидели, слышали все сами. Они знают теперь всю механику процесса. Если я говорю, что мы в соавторстве, — значит, знайте и такие «кишки»: какая будет юбка, сколько колес на телеге. Это важно.

— И все же, намекнем что-то зрителю? Есть ли спойлеры? Будет ли диван?

— Нет, дивана не будет. Если очень грубо — это мысленный эксперимент, такая компьютерная симуляция. Мы постигаем хрустальную душу Обломова. А вместо дивана будет зарядная станция.